Как маме делали операцию на сердце в Берлине, статья для Forbes woman

14 сентября 2009

ВЫСОКОЕ ШИТЬЕ

Тот не знает настоящей роскоши шитья по мерке, кому не шили сосуды. Тот в мире роскоши жалкий дилетант, кто заказывает сумку и ждет ее полгода. Тот не адепт лакшери, кто тает при виде грума или батлера у двери номера. Мы ничего не знаем о высотах, достижимых за деньги, если не видели, как работает немецкая клиника сердца.

… Мама перенесла на ногах инфаркт. Одышка, и прочее, ну и пусть, пройдет,говорила она, пока не приехал врач в парике с переносным аппаратом ЭКГ. На ленте был инфаркт. Утром в реабилитационном центре на Иваньковском, 3 быстро выяснилось, что переносные ЭКГ установки бывает, ошибаются. Инфаркт пронесся раньше. Реанимация не требовалась, но здоровых сосудов, ведущих к сердцу, почти не осталось. Прозвучало слово «шунтирование».
Я выбрала Немецкий Центр сердца в Берлине, DHZB. 19 дней лечения в самом лучшем месте для разбитых сердец, включая врачей, медикаменты и собственно, само шунтирование, которое делал директор и основатель клиники, оказались сопоставимы с ценой иномарки. Поезд туда шел 27 часов; без пересадок, что важно, ибо мама была хрустальной вазой.

Клиника вольно раскинулась на северо-западе Берлина в старинном дворце с множеством флигелей. Визу по ее приглашению маме выдали вмиг.
Друзья, как им положено, сеяли во мне сомнения. Нет, DHZB не часть Шарите, объясняла я друзьям. (Наоборот, Charite, гигантское берлинское сообщество клиник самого разного профиля, имело свое отделение на базе DHZB и со сложным обращалось туда). Интернет, беспощадно перевирая фамилию врача и другие подробности, сообщил, что в DHZB за месяц до того сделали шунты кумиру моей юности Гребенщикову. Все в клинике говорили по-английски, а некоторые люди, вроде доктора Потапов и Тетера, еще и по-русски.

Мы поселились в гостевом доме имени Акселя Шпрингера, до клиники от него было 70 шагов. В клинике же лифты работали бесшумно, кафе кормило вкусно. В старинных анфиладах с сводчатыми потолками никто не супил брови и не требовал надеть бахилы — даже в отделении интенсивной терапии, куда маму привезли после создания в ее груди трех обводных каналов в венецианском стиле.

Ночь перед операцией прошла в палате для глав государств. Мы не настаивали, так вышло: из одноместных, положенной нам по контракту, была свободна только она. На стенах висели картины, отъезжавшие в сторону и обнажавшие розетки, шнуры и прочую медицинскую машинерию. Окна в палате были бронированные. В гости зашли все, включая профессора, отца-основателя Роланда Хетцера. Ему предстояло держать мамино сердце в руках. («Просто потому что его трогали руками,» — объяснил доктор причину аритмии на шестой день после операции. Такое случается у 90% и у всех бесследно исчезает.) Хирург-солнце порадовал, что нужды в замене сердечного клапана нет, анестезиолог расспросил о всех вредных излишествах. Сестра хотела рассказать о подробностях операции, но я сделала лицо, та понимающе кивнула и замолчала. О шунтировании в сети были гигабайты, а мама не собиралась знать лишнего. Московский друг, кардиолог, которого я умолила съездить с нами (поезд мне представлялся переходом через Альпы), побывал на профессиональной экскурсии по DHZB и вернулся, сообщив, что видел космос. «Чем гордятся в DHZB?» — риторически спрашивал он меня за поеданием кокосового том-яма через дорогу от клиники (стоимость 3 евро, владелец кафе, таец, говорил по-русски) — Лапароскопической заменой клапана при работающем сердце 91-летней пациентке.» Шунтирование считалось рутинной операцией.

… В семь утра мы проехали на каталке мимо кабинета Хетцера, мимо тигров и скал на картинах северокорейских художников в пустынном гулком холле. Принимающего врача мама предупредила, что под наркозом может рассказать тайны. «Я не выдам,» — обрадовал ее этот ангел, и мы попрощались. А в два часа дня я уже входила в ее одноместную палату интенсивной терапии. Мама стала спящим космонавтом: вокруг нее змеились трубки, в изголовье, как иконы, мерцали три компьютерных экрана. Один был бортовым журналом: каждый, кто входил в палату, сначала читал, а потом вписывал туда новости, как в сериале про доктора Хауза. Я тоже старалась, как могла. «У вас, я хотел спросить, это национальная черта?» — этнографически поинтересовался про меня у русской сиделки медбрат Мартин: я в тот момент буквально исполняла рекомендацию врачей «родственникам в реанимации надо говорить что-то приятное», и пела маме нашу любимую песню. Было уже два часа ночи. Из наркоза маму выводили до шести утра, подступаясь трижды, как в сказке.

Пожалуйста, не присутствуйте при этом, если сможете.

Именно тогда, в интенсивной терапии, я поняла, что нахожусь в гигантском механизме вроде часового, и центром его была мама. Ее переодевали из свежего в свежее, меняли чистые простыни на чистые, шлепали по спине, брали за руки, сажали и улыбались ей отважно и непоколебимо. Вынимали катетеры, снимали швы, и хвалили, хвалили, хвалили. Ею восхищались, любовались и трепали по щеке. С ней обращались так, будто она была единственным ребенком DHZB. Доблестная и искренняя приветливость в сочетании с абсолютным профессионализмом завораживала, как невиданный восход солнца в горах. Позже я узнала, что Берлин прочно держит марку самого улыбчивого города Германии, но концентрация нежности в клинике даже для него была сверхвысокой.

На пятый день космонавта, присоединенного к стойкам с капельницами, ласково и неуклонно еще чуть придвинули к жизни и перевели в обычную палату.
Еще через несколько дней с мамой уже вовсю флиртовали фельдшеры скорой помощи: они перевозили ее в больницу Paulinen неподалеку от Олимпийского стадиона среди дубов, в «британском секторе» города. Там долечивались исключительно пациенты доктора Хетцера. Там подавали вино и пиво на ужин, (безалкогольные, спокойно), картины были веселее и палата была совсем уже не больничной. На десятый день мама ходила по коридору, а ближе к выписке уже шагала по лестнице, делала дыхательную гимнастику и принимала массажи.
Мы не торопились домой и зная, что высочайшая школа реабилитации — в Германии, переехали на три недели в свежеоткрывшийся Medical Park на последней станции берлинского метро у озера. Там, среди старинных зданий и неизменных улыбок нас ждали тренинги, уроки живописи по шелку, массажи и бассейн. Был отдельный лаунж с кофе и библиотекой, открывавшийся ключом от номера. Нам безропотно принесли второй телевизор, как только мама решила спеть караоке. Лебеди на озере ели из маминых рук, девушки с ресепшна водили нас на экскурсию в лучший номер с панорамными окнами и рассказывали про династию Гумбольдтов, в чье поместье через дорогу мы ходили гулять. Многозвездный уровень уюта в номере нарушали лишь визиты лаборантов в 7 утра и врачей в 9. Кроме кардиологии, в Медикал-парке были отделения неврологии и ортопедии, и я впервые за жизнь попутно сделала исследование своей больной спины. Нигде я не встречала приборов, которые бы сообщили мне столько нового.

Когда мы уезжали, маму провожали все ее врачи и тренеры. Все свои первые картинки, нарисованные после операции, она подарила врачам, я только успела сделать фото:

Screen Shot 2017-09-14 at 07.14.36
Через полгода в DHZB маму ждут на плановую проверку, это входит в оплаченный пакет. Мы точно остановимся в номере 402 в Hotel De Rome с личной террасой на крыше. Мы прожили там пять прекрасных дней после всех клиник, пили кофе аль фреско в бамбуковой роще на крыше по утрам с видом на берлинский Домский собор и на Унтер дер Линден. Обедали в кафе на Жандармен маркт за углом, шопинговали в Hermes, Max Mara и Wunderkind в пяти минутах пешком. Ужинали в Parioli, пили шампанское в Bebel Bar, любовались золотохранилищем, переделанным в отельный спа темно-бронзового отлива. Смотрели трехмерное кино про китов и задирали головы на Потсдамер-плац, восхищались посольским кварталом и ели гребешков с гриля на шестом этаже Ka De We.

Через два месяца со времени нашей поездки в Берлин белорусский пограничник в поезде на Москву привычно поинтересовался, что мы везем. Haute couture, ответили мы.

Комментарии
0
Вы должны зарегистрироваться, чтобы оставить комментарий.

Забыли пароль?