Как я купила дом в Португалии

01 июня 2014

“Ну и хорошо, что вы ее не купили. Потому что то пятно на паркете в коридоре, помните, вы еще спрашивали – ну оно, в общем, вам не понравится, если я расскажу про одинокую вдову Героя Советского Союза, которую дети не навещали месяцами, “ –говорил мне риэлтор.

… Однажды я решила купить квартиру в центре и два года прилежно изучала жилой фонд. Нашей семье дали бы кредит и в российском, и в американском банке, поэтому я иногда смотрела нью-йорские сайты. Особенно меня интересовал Нью-йорк, если очень уж захлестывало и казалось, что не купим в Москве сегодня – не купим уже никогда. Охлаждала горячую голову.

В московском районе, который меня интересовал (четная сторона Тверской до бульвара и до Петровки) все цены начинались с миллиона долларов.

Первая квартира была коммуналкой на четвертом этаже без лифта в столешниковских дворах. В ней было 150 метров ($6000 за метр) и деревянные перекрытия. “Да в нас во вторую мировую бомбили – и ничего, “ – говорила продавщица, пока мы с риэлтершей Олесей переминались в кухне, заводя глаза на дранку в потолке. “Вы меня простите, но это руина,” –  сказал друг-архитектор после того, как я спросила, сколько стоит поставить лифт в подъезде (150 т д, кстати).

Трехкомнатная на Тверской (70 метров, миллион долларов) выходила окнами на на восемь рядов трафика с одной стороны и на Думу в Георгиевском переулке с другой. Дума, как айсберг на “Титаник”, напирала на балкон, грозя пропороть хлипкий дом, построенный для геров соцтруда и совсоюза. Насколько он хлипкий, хорошо было видно с крыши отеля Ritz. Мы с приятелем поднялись туда выпить чая. “Какие потемкинские деревни!” – воскликнул он, указывая на тонкий слой фасадов номеров 4,6 и 8, за которыми – хорошо видно – не было ничего, кроме этой самой Думы.

В еще одной квартире за миллион на седьмом этаже темнело на паркете то самое зловещее пятно, от которого расходился ужас. В доме 6 по Тверской под крышей продавалось за миллион обшитое гипсокартоном пространство, окна выходили на общую галерею, с которой можно было заглянуть и чего уж там, зайти во все соседние квартиры. Решетки и прочие защиты были невозможны, фасад был парадным: Тверская, демонстрации, зенитки и знамена, танки и прочий официоз.

В доме 8 продавались по миллиону две семидесятиметровые квартиры-”линейки” под крышей – все окна выходили на Тверскую, там ревело и грохотало.

Никто не торговался, цены не обсуждались. В Нью-Йорке, в двух кварталах от музея Метрополитан, в это же время за 920 т д отдавали 62 метра отреставрированного пространства 19 века с сквером в  окне и с Центральным парком в пяти минутах пешком.

А где же московские сады, скверы, деревья, тишина и покой, спросила я себя и расширила поиски. Во дворе дома 29 по Тверскому бульвару с Макдональдсом номер один росли огороженные чахлые деревца. В доме по Петровскому переулку подъезд выходил в любимый бомжами скверик: они там всегда выпивали и спали. В окно хрущевки без лифта на Патриаршем переулке виднелась клумба; с балкона убитой коммуналки конструктивистского дома на Малой Бронной мелькали верхушки деревьев. На Петровке во дворе возле аккуратно побеленного кирпичного дома с эркерами стоял мангал. Стоит ли говорить, что он все стоили по миллиону и не снижались. Единственная кватира в двухэтажном доме-памятнике архитектуры в саду на Воротниковском (60 метров, 700 т д) постояла-постояла и решила никому, в том числе и мне, не продаваться.

Квартира в знаменитом нью-йоркском “доме с рыцарями” за 930 т д прилегала к частному парку, ключи от которого были только у владельцев квартир.

Пусть в центре нет природы, тогда пусть в квартире будет кубатура, решила я. На Скатертном в доме 19 века в квартире были натяжные потолки, вдвое уменьшавшие 4-метровой высоты бельэтаж, сине-желтая и никелированная гамма – и не было лифта. За те же полтора миллиона в Нью-Йорке продавалась квартира в Apthorp building, входящем в тройку самых известных жилых зданий Манхеттена, с тщательно сохраненными pre war деталями интерьера и с высоченными потолками с лепниной.

Пусть нет сада и объема – тогда сосредоточимся на pre- и post- war details, нетронутых сталинских интерьерах, решила я. C этим в дорогой моей столице было хуже всего. “Верный признак нищенского мировоззрения,” – объяснила подруга. – ”Посмотри на Португалию: бедняки там тоже хотят, чтобы все было новенькое, блошиные рынки ломятся от антиквариата за гроши.” Сама она на купила 150-метровую квартиру в доме 19 века в Альгарве за 120 т евро: всем там нужны новые квартиры, а не старье со ставнями.

Словно подтверждая ее слова, на моих глазах был смыт культурный слой в одной из самых нетронутых, а оттого совершенно бесценных квартир столицы: жилье художника Налбандяна купили и отремонтировали, как умели. Художник Налбандян был любим властями за талант и хороший характер, и квартира его, доставшаяся наследникам, демонстрировала любовь наглядно. 200 метров, $2200 000, окна на обе стороны, двери в два подъезда. Но главное, она осталась в полном соответствии с 50-ми годами, когда строили второй вожделенный корпус восьмого дома по Тверской, и ктроме того, в нем были уже не смешанные, а железобетонные перекрытия. Стеклянные двери упирались в  стеклянные же окошки наверху,  в кухне был белый ручной резки кафель и низкие цементные подоконники под деревянными рамами. Там даже была – боги, боги! – аутентичная вытяжка над газовой плитой, склепанная вручную и окрашенная в цвет топленого молока. И шкаф для продуктов с ларями под муку и сахар. То была единственная квартира, в которой мне захотелось остаться жить, и дело тут не только в размере, превосходившем мои самые смелые планы. Видали мы квартиры и по триста метров, от которых не оставалось никакого чувства, кроме недоумения – зачем было переводить деньги, время и пространство на подобную насмешку над здравым смыслом. ( В Нью-Йорке я тоже позволяла себе выход за границы дозволенного. После просмотра прелестной двухкомнатной квартиры  на южной оконечности Центрального парка, 55 метров,  $900 000, консьерж в униформе, лобби с камином, окна на запад и юг, аутентичные детали интерьера, включая работающий холодильник 53 года с ручкой как у кадиллака) риэлтер как бы внезапно озарясь, предложила посмотреть квартиру Паваротти по-соседству, – и мы с мужем вошли в светлый рай с роялем, с окнами в парк и еще на две стороны, 200 метров, все детали сохранены, $2500 000).

Так вот, на моих глазах квартиру художника Налбандяна (ах, забыла упомянуть два балкона во двор, утопающие в ветвях деревьев, на одном из балконов, говорят, он каждое утро делал зарядку нагишом) купили. И через полтора месяца поставили на продажу в два раза дороже с припиской “свежий ремонт”. “Все выломали, грузовиками выбрасывали подоконники, паркет елочкой, рамы,” – говорила дежурная по одному из двух подъездов, с которой мы успели подружиться: она рассказывала мне о сановитых жильцах, чьи квартиры распродавали наследники. В подъезде пахло неистребимыми крысами и подвалом. “Да под землей какие-то вояки устраивают испытания, весь дом иногда дрожит мелкой дрожью. Так что подвал не закроют и цементом не зальют,” – оптимистично отвечала она на мои предложения обустроить подъезд, ведущий в квартиру за 2200 000 (а теперь уже за 4 000 000) долларов.

… Когда-то я читала книгу про работу риелтеров в США. Чтобы подать товар лицом, говорилось там, к приходу покупателя на плите кипел кофе, в духовке доходил пирог с ванилью или корицей. Покупатель шел на запах дома, как безумный — и хоп! — выкладывал свои денежки. В московских квартирах никто ничего не варил. В них и жили-то редко. Хозяева все как один “работали за границей”. Их арендаторы угрюмо уходили в дальнюю комнату при виде очередной экскурсии. Поэтому я так обрадовалась, когда в очередной “линейке” (70 метров, миллион, дом 8-2 по Тверской) запахло хотя бы домашней кабачковой икрой; квартира была убитая, со стен отслаивались шаляпинские обои, черные трубы канализации вызывали к капитальному ремонту. Но молодая женщина что-то готовила, девочка занималась в комнате, и молодой человек поигрывал мускулами под спортивной курткой. Там была жизнь, и я пошла на запах.

Хочу здесь сказать публичное спасибо ему, тому спортивному человеку. После второго визита, когда мы стремительно и без раздумий ударили по рукам, я позвонила ему с опозданием на день: ждали ответа от банка, который уже в третий раз за два года напрасно подтверждал нам, капризным покупателям, кредит – и оттого задержался с решением (“какого еще рожна им надо?” — наверное, думал банк).

Спортсмен с гордостью сообщил, что квартира не продается.

… Я пишу этот текст в Португалии. До Касабланки, если напрямки, 500 километров. По стене дома бежит геккон, “он входит в стоимость”, – сказала вчера  хозяйка. Гектар сорокалетнего сада, деревья с манго, авокадо и апельсинами, огромный эвкалипт у бассейна, четыре низких дома со старинной черепицей, башня с гнездами сов и ястребов, – все это стоит ровно столько же, сколько убитая трешка на Тверской, где пахло домашней кабачковой икрой и которую мы не купили по случайности. У поместья даже есть имя, но конечно хочется его переименовать и назвать “Вместоубитойтрешки”. Муж хочет оставить прежнее имя, в честь поместья в Эстонии. Жена отзейского немца, барона, с новорожденными детьми покинула страну, когда Эстония вошла в состав СССР. Владелец же не пожелал оставить родину, провел в сталинских лагерях 11 лет, выжил и воссоединился с семьей здесь, на юге Европы в возрасте  90 лет и с португалкой вдвое моложе себя наперевес, подхваченной в странствиях. Все они там жили долго и счастливо.

(для Robb report)

Статья написана в 2014 году.

С  тех пор рынок недвижимости Москвы встал, потом лег, все теперь торгуются, и это не конец метаморфоз.

На юге Португалии – полный ренессанс: недвижимость поднялась в цене на треть за год, все строят дома и продают европейцам: двойное налогообложение отменено, и на европейскую пенсию можно жить припеваючи. И это только начало.

 

Крит: как будто богиня — это ты

Топаз 62,5 карата и что он со мной сделал

Travelinsider image

Коралл имени меня

12.12.12 я узнала, что у меня есть мое второе я: Двойник зовут моим детским…
дней, остановок
Комментарии
0

Забыли пароль?