Кения, Малинди, два рассказа

13 февраля 2018

Сегодня мы публикуем третий и четвертый рассказы о Кении писателя Кирилла Куталова.

Рассказ первый здесь, рассказ второй тут 

 

МАЛИНДИ: НОВЫЙ ГОД ИТАЛЬЯНСКИЙ И КЕНИЙСКИЙ

31 декабря вечером отправляемся на итальянскую вечеринку в остерию — ту, что в городе, на набережной. Есть еще одна остерия на пляже, в получасе ходьбы, но гулять по пляжу в темноте стремно.

Фото Malindi-Hotels.com

Фото Malindi-Hotels.com

Водитель тук-тука жует кат: у его оттянутая листьями щека, как у гигантского хомяка из мультфильма, он отщипывает листья от ветки, которая лежит у него возле руля, а под конец засовывает в рот ветку целиком. Едет, рулит, сигналит встречным мотоциклам и другим тук-тукам, а изо рта у него торчит куст ката. У него светлая для кенийца кожа, возможно, он с севера, из Йемена или Сомали, хотя кат повсеместно жуют и здесь.

фото redneckinkenya

фото redneckinkenya

Перед остерией дежурит специально нанятый на вечеринку полицейский, горит фонарь у дороги, дерево напротив подсвечено прожектором, правда, когда мы садимся за столик на веранде, свет гаснет — кажется, что во всем городе.

Screen Shot 2018-02-09 at 22.14.41

Пока чинят, рассматриваю собравшихся. Слева сидит женщина, похожая на землевладелицу из прошлого века: высокая седая дама с идеально ровной спиной и идеальной укладкой, на ней открытое платье, драгоценности, не могу разобрать в деталях, но это какие-то темные камни в оправе светлого металла. Когда на ее лицо падает свет от гирлянды, я понимаю, что у нее восстановлено лицо: нос выглядит искусственным, как будто собранным по частицам и приклеенным ко лбу и щекам. По правую руку от дамы сидит черный мужчина лет 50, по левую — черный подросток, он косит глазами, не поворачивает голову, вообще старается не делать лишних движений, он как будто хочет оказаться на той вилле, откуда его сюда привезли и где у его есть своя комната в дальней части дома.

Неподалеку от дамы за маленьким столиком пьет в одиночестве свой апероль полный круглый мужчина в очках — я вижу его в Малинди каждый день, он как будто специально ходит из одного кафе в другое, потому что ему необходимо быть в курсе всего, что здесь происходит. Кто с кем спит, кто кому должен, кто чем болеет. Когда в Малинди произойдет загадочное убийство, или серия загадочных убийств, а дама в драгоценностях станет одной из жертв, он сделает состояние, продав информацию заинтересованным людям. Многие в Риме, Венеции и на Сицилии надолго потеряют покой.

Сбоку от него — большой стол, за которым встречает Новый год итальянская семья. Здесь есть и женщина в золотом платье, и мужчина в белом льняном костюме, и несколько детей. Они сидят замкнутым кругом, отгородившись спинами от остального мира, к ним пару раз подходит хозяйка: это просто туристы, богатые друзья, дорогие гости, источник дохода.

За самым дальним столом сидит несколько женщин за 50 лет. Заслуженная психоделическая гвардия: я вижу одну итальянку в сари, одну — в ярком африканском платье, потом из-за их стола поднимается высокая, под два метра, кенийка, на ней невообразимое атласное платье, открывающее руки, спину и ноги, у нее крупный нос, длинные руки, она похожа на транса. Она подходит к двум молодым итальянкам богемного вида: выбритые затылки, татуировки, платья-мешки — у нее низкий прокуренный голос бывшей модели, главного редактора модного журнала или владелицы публичного дома, потому что в Малинди нет модных журналов.

Foto Nat Pinterest

Foto Signum65

Такой же высокий и такой же непостижимо худой пожилой араб с выправкой бывшего военного в сопровождени двух глумливых толстяков, каждый из которых напоминает московского милицейского полковника на отдыхе, садится за стол напротив моего. Хозяйка подходит к нему не менее пяти раз, это очень важный человек, он смотрит на людей с таким выражением, как будто сейчас оскалит зубы или засмеется, скорее всего, у него частично парализовано лицо, вероятно, в результате ранения, мы называем его про себя «Анубис». Когда сомалийский Аль-Шабаб наберется сил и устроит на побережье резню, Анубис поможет сесть на военный самолет в Танзанию, если, конечно, не сбежит первым.

На веранде остается один столик, позади того, за которым сидит со своими нукерами Анубис — самый укромный, в тени цветочной ограды. За него садится пара, похожая на постаревших героев из «Выживут только любовники». Она необычно худая, у нее высохшие, как будто мумифицированные руки, огромная копна густых волос, цвет которых я не могу разобрать в темноте, они то ли рыжие, то ли совсем седые, у нее изможденное лицо, молодой голос и походка модели на подиуме, на ней серебряное платье и открытые туфли на высокой платформе. Он в темной рубашке и темных брюках, на голове у него кепка, надвинутая на глаза, так, что я не вижу его лица, его кожа даже белее, чем моя, хотя это сложно. Он фотографирует ее, когда она играет со своими волосами, он снимает ее на видео, когда за несколько минут до наступления Нового года она танцует с хозяйкой на площадке у входа. В пять минут первого они собираются и стремительно уходят, я не вижу, куда, они как будто растворяются в кенийской ночи.

Первого января, за два часа до заката мы идем по пляжу в дальнее кафе. Обычно безлюдный — за исключением бич-боев, редких бегунов и семейств с детьми — пляж полон людьми. Как будто весь Малинди пришел к океану в первый день Нового года. Прилив, ветер и волны, вода поднялась, и есть места, где посуху не пройти.

Фото wickyvoyage.org

Фото wickyvoyage.org

Женщины поднимают подолы ярких платьев, мусульманки подбирают никабы, под ними они в черных лосинах, не уверен, что уместно на них смотреть и тем более о них упоминать. Мы идем в плотной толпе праздничных кенийцев, разглядываем наряды, невероятные цвета, галлюциногенные узоры: платья, платки, футболки, рубашки, слинги, в которых матери несут младенцев. Огромное количество детей, они играют на песке и в море — и их головы похожи на черный перец, рассыпанный по смятой скатерти — они рассматривают нас, мы рассматриваем их, ветер, волны, предзакатный свет.

В кафе выпиваю первый кофе в этом году, с видом на пальмы, белый песок и рыжий кайт в отдалении. Сбоку, чуть правее, играют в футбол: белый мяч иногда подлетает так высоко, что оказывается на одном уровне с луной, она сегодня почти полная и сама очень похожа на мяч.

***

МАЛИНДИ: ПРИКЛЮЧЕНИЯ ТЮБЕТЕЙКИ

фото booking.com

Силверсэндзс, фото booking.com

У прибрежного города Малинди есть три части. Я бы назвал их тремя лицами, но лицо из них только одно, две других части — это, скорее, сердце и желудок.

Лицом Малинди повернут к морю и туристам. Это две дороги, Сильверсэндс и Казуарино. Я живу на Сильверсэндс. Здесь все просто: едешь прямо и попадаешь в центр. Там рестораны, бары, почта, банки и казино. Гуляют белые люди, стоят масаи в клетчатых повязках и сандалиях из покрышек, ходят огромные мужики с толстыми пачками денег — менялы — сидит в белом итальянском кафе кенийская принцесса, на ней прозрачное персиковое платье, тугой цветастый платок вокруг головы, на коленях у нее стоит сумочка Louis Vuitton, а вокруг бегает мальчик с черной кожей и европеоидными чертами лица. Манго в этой части города стоит 60 шиллингов. Здесь безопасно — если не подходить близко к трем как из клана Сопрано дядькам в том же кафе, и много охраны. Под навесом из грязных картонок сидит дед, он вырезает из деревянных чурок традиционные маски масаев, другой дед несет ему через дорогу еще немного чурок, там как раз опилили огромный ясень.

Центр Малинди, Ламу-роуд, фото pinterest.com

Центр Малинди, Ламу-роуд, фото pinterest.com

Другая часть Малинди отмечена на гугл-мэпс бежевым цветом, это историческое сердце города. Мы оказались там незадолго до мертвого часа. Свернули с Сильверсэндс, миновали полицейский участок за забором из бетонных плит — в двухэтажном доме из ноздреватого бетона черные забранные решетками окна почему-то были дополнительно закрыты кусками фанеры. Прошли по обычной африканской улице с припаркованными на тротуаре фурами, тук-туками, мопедами, с лавками, где оседает треш из всего остального мира — в известном смысле Африка это конечная, сюда доезжает не всякий состав, iPhone X здесь не купишь — потом свернули налево и оказались в другом мире. Во-первых, стало чище. Во-вторых, тише. В-третьих, здесь почти не было женщин, только у ограды сидели две кенийки и продавали несколько манго (по 40 шиллингов). На белой стене чернела надпись тонким маркером, первые два слова были на незнакомом мне языке, а третье — munafiq — означало «вероотступник». Вероятно, первые два обозначали смерть и позор. Вряд ли только позор. На другой стене — изображение женской головы в никабе и по трафарету выведенные слова Attractive girl fashion, телефон, мейл. Мечеть, еще одна мечеть, между домами вдали — еще одна мечеть. Мужчины в джелабах оборачивались мне вслед, парни на углу смеялись и показывали пальцем на мою тюбетейку.

— You look like a Muhammed, — один из них, в отливающей золотом рубашке, высокий, худой, подошел ко мне. — Are you converted?

Я ответил, как всегда, что нет, что это просто шапка. Из мечети доносился голос муллы. Это был не призыв к молитве, а проповедь, ее транслировали наружу, на улицу. Мимо прошли две женщины в никабах, как с рекламы на стене. Дома здесь были двух- и трехэтажные, с резными балконами и плоскими крышами, как в Ракке или Мосуле до того, как авиация стерла их с лица Земли. Парень в золотистой рубашке забегал то справа, то слева.

— I have a shop next street, you can come, I have very interesting things, — я уже чувствовал себя одной из этих интересных вещей в подвале дома в мусульманском квартале. Зашел в первую попавшуюся дверь — магазин яркого индийского и африканского тряпья — постоял там минут пять, вышел. Стало хуже: за спиной парня в золотой рубашке стояли трое в джелабах и с бородами, просто стояли и смотрели на меня, как бы увидев во мне мунафика, в muslim hat, с бородой, в татуировках и шортах, аузубиллах.

— I am from Somalia, — продолжал парень в рубашке. Солнце палило, я почти терял сознание на улице захваченной ИГИЛом Ракки. Рядом остановился тук-тук.

— На рынок! — крикнул я, прыгая внутрь. Парень с дредами, с запястьями в бисерных браслетах, в зеленой футболке adidas как у Боба Марли газанул и через несколько минут мы оказались в третьей части города — на огромном рынке.

Dreamstime.com

Dreamstime.com

Здесь текли соком забродившие фрукты, вдоль разбитых дорог стояли пластиковые чаны с отбросами, женщины в диковинной расцветки платках несли за лапы еще живых кур — мелких африканских кур с бурым оперением — а проезжую часть делили с тук-туками деревянные телеги, запряженные худыми черными людьми, у людей были изможденные и отчаяные лица. Рынок располагался как будто в яме, под ногами было мягко от пыли и десятков слоев мусора, кусков картона, сгнивших листьев, картофельной шелухи. Здесь никому не было никакого дела до моей шапочки и вероисповедания, третья часть города Малинди, черная, горячая и шумная, была его желудком. Мы купили здесь несколько манго по 20 шиллингов и ананас за сотню, еще двадцатку стоил черный вискозный пакет. Всего 120, если переводить в рубли.

На следующий день я обзавелся шляпой для сафари: не люблю хаки, поэтому выбрал розовую. Завтра мы уезжаем из Малинди и отправляемся в саванну.

 

 

 

 

 

 

***

МАСАИ МАРА: HUMAN SAFARI

Я думал, поедая кальмара гриль в нежном и продажном Малинди: что нужно сделать, чтобы эти приветливые и безмятежные люди, один из которых предлагал мне на пляже really good ganja from Kilimanjaro, испуганный, будто продавал не траву, а партию сомалийских АК 47, начали вести себя так, как любит показывать канал VICE? Что нужно сделать, чтобы вполне обживаемый африканский хаос — нужно лишь не выходить ночью на улицу в Момбасе — обернулся Хуту и Тутси, отрезанными членами, радио Тысячи холмов, сменяющими друг-друга людоедами-полковниками и прочими африканскими специалитетами?

В 10 утра мы выехали из Найроби в наш кэмп в Масаи Мара, национальном парке, расположенном на землях племени масаев. Собирались выехать в восемь, но это Кения — времени у всех примерно вечность. В Марокко люди говорят «Иншалла» когда договариваешься с ними о времени и месте встречи. В Кении люди говорят «акуна матата», когда опаздывают на час или полтора. Или два.

Мы проехали столичные кварталы, несколько трущоб и рынков — слабый отблеск Киберы — выехали на шоссе. Скоро добрались до Великой рифтовой долины — 9600 километров, от Иордании до Мозамбика — посмотрели на Кению с высоты 3 километров, двинулись дальше. Видели вырытые в красной земле на обочинах дороги ямы — местные пекут в них на углях кукурузу и продают мотокурьерам. Видели стаи зеленых бабуинов. Снова видели ямы с кукурузой. Когда спустились на дно долины и проехали километров 50, увидели на обочине двух солдат с М16, солдаты шли туда же, куда ехали мы, и оживленно переговаривались. Потом увидели еще четверых — у одного на голове был шлем, как у московского омона, а в руках странного вида ружье с чем-то вроде гигантского пламегасителя на конце ствола. Проехали еще метров 500 и оказались как будто в военной зоне: пахло резиной, шел черный дым, справа стояли военные, человек 30, слева — местные, человек 60, только мужчины, многие — в цветных накидках масаев, у всех в руках были деревянные палки или лопаты. Впереди двое военных в противогазах разбирали баррикаду — убирали с дороги дымящие покрышки и тлеющие ветки.

— Riot police, — кивнул в сторону военных водитель вэна. — Видишь, завод?

Справа на горизонте стояли бело-синие бараки и башня.

— Это китайцы. Строят железную дорогу из Эфиопии в Уганду. Через Найроби. Провели ветку по земле масаев. Теперь масаи протестуют, потому что им не заплатили.

Баррикаду быстро разобрали, и мы поехали дальше. Миновали поворот на песчаный карьер — возле него стояли несколько грузовиков с людьми в кузове, люди блестели на солнце, в руках у них были лопаты, лопаты тоже блестели, как копья. Некоторые энергично и весело шли вдоль по дороге. Кроме людей в синих рабочих робах и масаев в покрывалах поверх обычной одежды попадались молодые парни лет 18-20, на них были яркие футболки, темные худи, черные широкие штаны, на головах шапки. У всех в руках были палки, у некоторых — обрезки арматуры.

Потом машина перед нами остановилась. Водитель попытался объехать справа, но ничего не получилось — через пару минут встречка и обочина были заполнены грузовиками, автобусами, матату и просто тойотами, все стояли. Впереди, примерно в километре виднелся какой-то город или деревня.

Через полчаса водитель ушел посмотреть, что случилось, и вернулся с новостями.

— В деревне утром полиция застрелила человека. Они думали, что он что-то украл и почему-то открыли огонь. Теперь масаи перекрыли дорогу. Полиция ничего не делает — они только китайцев умеют защищать. Пробка уже на несколько километров.

— Есть другая дорога?

— Есть объезд, но он по земле масаев. Я не поеду, и никто не поедет.

Серебристая тойота съехала на обочину, водитель не заметил большой камень и остановился, когда из-под колеса вылетел искореженный подкрылок.

По буеракам, как по трассе мотокросса, прыгали китайские мопеды.

Впереди потянулся черный дым — масаи подожгли покрышки.

Мимо нас прошли два масая в покрывалах и сандалиях из старых мотошин. У одного из них оттянутые мочки ушей были закинуты наверх, на ушные раковины, чтобы не болтались при ходьбе.

Через час пробка превратилась в обычную африканскую улицу. Дети ходили между машинами, рассматривали мои татуировки, просили денег и еду. Подошли трое парней с арматуринами, поздоровались. Один, с треснутой нижней губой, спросил, знаю ли я, что случилось. Я ответил, что слышал одну историю.

— Там убили человека. Вы никуда не уедете до утра, — треснутый засмеялся, и они ушли в пробку.

Мужчины продавали воду и черствые булочки. Женщины в платьях и на каблуках снимали сториз для инста. Прошло еще три часа. По обочине с включенными сиренами проехала в сторону Найроби полицейская машина. Водитель вэна сказал, что полиция забрала тело. Через несколько минут африканская улица разбежалась по машинам, и пробка сдвинулась. Вэны, грузовики, автобусы и джипы полезли в узкий просвет разбитой африканской двухколейки. Когда мы доехали до деревни, вдоль обочин стояли человек триста или больше мужчин с палками, арматурой и лопатами в руках. Многие — группами по четверо-пятеро, они энергично разговаривали, размахивали руками. Многие смотрели в окна проезжающих машин, просто стояли и смотрели, и этого было достаточно. На ярких обращенных к дороге фасадах одноэтажных зданий были надписи God’s Gospel studio, Hunter’s club, New Generation hotel, Universal Glamour Shop. Мы проехали через деревню, как прошли сквозь строй.

Из-за пробки мы потеряли пять часов и не успели прибыть на место до темноты. День закончился, начался ливень и гроза, а наш вэн съехал с шоссе и поехал по грунтовке. Вокруг нас была ночная саванна, на горизонте били молнии, вода заливала в салон, вэн гремел и прыгал на ухабах, от вибрации у меня болели зубы, раскалывалась голова, впереди не было видно ничего, кроме воды, колдобин или, в лучшем случае, гребенки грейдера. Я думал: ни одна машина не выдержит этого, сейчас мы улетим в кювет или у нас оторвется колесо. Я успокаивал себя: но ведь мы уже столько проехали — и ни одной сломанной машины пока не было. Потом впереди показался другой вэн, он лежал в обочине, вокруг него стояли люди. Мы остановились и люди побежали в нашу сторону. В свете фар я увидел, что у них светлая кожа: мне стыдно, но это меня немного успокоило.

Люди оказались студентами из Ливана, они волонтерили в Кибере — преподавали в местной школе: «Интересно, но утомительно». Их водитель ехал слишком быстро и улетел в кювет. Они тоже ехали в Масаи Мара, их кэмп был в километре от нашего. Возможно, если бы не мы, они бы остались в саванне до утра. Всего в вэне в тот день я провел 13 часов.

Когда мы добрались до кэмпа, в баре приятно пахло дымом из камина, вокруг в мягких креслах сидели белые господа, обсуждали удачный день на сафари и потягивали охлажденное белое.

***

МАСАИ МАРА: ЛЮДИ, ЛЬВЫ, КРОКОДИЛЫ, ГИППОПОТАМЫ

— Почему вода в реке такого цвета? Это из-за песка?

Мы идем вдоль реки Мара в сопровождении рейнджера — невысокого наголо бритого парня в берцах и камуфляже, куртка и штаны ему велики, отчего он похож на какого-нибудь рэпера и даже лицом напоминает Оксимирона, только черного. На плече у него висит винтовка, очень старая, с медными заклепками на цевье, с отполированным до блеска затвором. Когда мы останавливаемся, он опирается на винтовку, как масаи на свои палки.

— Это из-за бегемотов. Они гадят в воду, и их здесь очень много. Мы сейчас увидим.

Выше по течению, под мостом, в запруде, за поваленным деревом крокодил доедал зебру. Из темно-бурой воды вылезала треугольная пасть с полосатым, как коврик из ИКЕИ, шматом в зубах, раскрывалась, схлопывалась, снова тащила коврик в бурую жижу. Мы шли вдоль высокого берега реки по узкой тропинке, раздвигая ветки и перешагивая через кучи бегемотьего дерьма. Было пасмурно, сверху капало.

За два часа до этого наш вэн прыгал по буеракам на территории Масаи Мара — мы выслеживали льва. Гид кричал что-то на суахили по рации другим гидам, искал переправу через размытые вчерашним ливнем канавы и колеи — это была настоящая охота, несколько машин час или полтора гоняли по саванне, пока, наконец, мы их не нашли. Две львицы, сытые и спокойные, лежали на небольшом поросшем самой обычной травой — как в Подмосковье — холме и не обращали на нас никакого внимания. Мы стояли метрах в пяти и слышали свое дыхание.

Выходим на берег. Река здесь делает изгиб, становится шире. Внизу под нами несколько десятков бегемотов. Они издают звуки, будто это не животные, а гигантский паровой механизм: по очереди поднимают из воды головы, шумно выдыхают, как стравливают пар, отряхивают воду с ушей, погружаются обратно. Иногда один из них ревет, а другой начинает хохотать.

— По ночам они выходят пастись на берег. Видели дерьмо на тропинке? Это они метят территорию.

Мы на границе Кении и Танзании, граница отмечена треугольным камнем с буквами «Т» и «К», выведенными чем-то черным, возможно посто углем. На обратном пути к нам в вэн подсаживается другой рейнджер, совсем молодой парень, тоже с ружьем и в камуфляже, он просит добросить до лагеря, потому что у рейнджеров всего одна машина и сейчас она где-то в саванне. Ему 20 лет и он масай. Мы спрашиваем, слышал ли он про вчерашний случай в деревне, про застреленного масая. Он не слышал, мы рассказываем.

— Наверное, его застрелили, потому что у него было оружие. Если бы на меня пошел человек с оружием в руках, я бы тоже его убил, пока он не убил меня.

Нам повезло на сафари: мы видели двух гепардов, которые обедали кем-то небольшим, вроде зайца, и двух леопардов. Леопарды сидели на дереве и отрывали куски от газели импала (звучит как марка автомобиля). Газель они затащили туда же, на дерево.

Спрашиваем у рейнджера, почему он выбрал эту работу. Он говорит, что любит оружие и животных. Мы расстаемся с ним на перекрестке — это место, где грунтовку пересекает тропа, перекресток обозначен двумя деревянными шестами, на каждом из шестов — череп какого-то травоядного животного, пищи для львов и леопардов. Черепа и кости разбросаны по всей саванне: рядом с местом, где мы остановились на ланч, лежит кусок чьего-то позвоночника.

В полукилометре от перекрестка снова останавливаемся: справа от нас в сторону Серенгети идет стадо слонов. Хорошо слышно, как они рвут хоботами траву. Солнце садится, над саванной дымка, вдали видны холмы Танзании.

Я еще дважды сталкивался с масаями. Один раз на обратном пути, когда мы остановились справить нужду — я не успел штаны застегнуть, а со стороны пустого пастбища бежали дети, я не понял, откуда они взялись, как будто прятались за кустами и в земле, они бежали просить еду и деньги. Второй раз — в деревне масаев (туристический аттракцион, вход — 30 долларов с человека) где подозрительно хорошо говоривший по-английски вождь рассказывал, как масаи строят дома из коровьего навоза и палок и добывают огонь трением. Я спросил его, сколько всего масаев живет в Кении.

— Около восьмисот тысяч человек.

— У вас есть представительство в парламенте или правительстве?

— Нам это не нужно, мы не признаем государство.

— А если государство, которое вы не признаете, придет и отберет у вас землю?

— У нас есть копья и отравленные стрелы.

— А что ты думаешь про железную дорогу, которую строят китайцы?

Вождь перестал опираться на свою палку, выпрямился, даже немного наклонился в мою сторону.

— Послушай, я тебе скажу. Эти китайцы, они как животные. У них нет чести. Они никого не уважают. Они ведут себя, как свиньи. А дорога эта, которую они строят, я тебе скажу, что это за дорога. Это дерьмо, а не дорога. Очень плохая, очень низкого качества, можешь мне поверить.

Он остановился, снова принял позу вождя — оперся на палку и поправил красивым жестом сине-красное покрывало.

— А теперь пойдем, я покажу тебе, как мы, масаи, добываем огонь с помощью двух кусков дерева.

***

Из Кении я привез сборник рассказов современных африканских писателей – на английском. Купил его в том самом молле в Найроби, где в 2013 году сомалийский Харакат Аш-Шабаб захватил заложников, отпустив всех мусульман, и расстрелял больше 70 человек.

Больше ничего подходящего я не нашел. Бисерные браслеты, носороги из черного дерева, полированные резные дубинки, львиные клыки на кожаных шнурках – кто вообще это покупает? Ладно глиняные тарелки – утилитарная вещь. Но акриловые клетчатые покрывала масаев по 35 долларов из фур вдоль Сильверсэндс? Шаровары из искусственного шелка? Брелки в виде отполированной человеческой головы?

Из всего туристического хлама меня заинтересовали только старые колдовские маски, с тремя белым зубами в кривой пасти, с разного размера косо сидящими глазами, покрытые толстой пылью, они даже пахли чердаком, такой специфический забытый запах, в Кении я чувствовал его часто. Они выглядели настолько же жутко, насколько дорого – я даже не стал спрашивать цену, возможно, впрочем, зря.

Как и туристическая деревня масаев, содержимое любого curio shops имеет к настоящей Кении мало отношения.

Я бы сделал по-другому.

Для наблюдателя имеет значение современность и присутствие в моменте. Я видел здесь футболки с символикой Одинги, оппозиционного кандидата на президентских выборах – их проводили дважды в прошлом году. Второй раз – когда Одинга оспорил 54% Ухуру Кениаты, сына Джомо Кениаты, основателя современного кенийского государства. Возле мавзолея Джомо в Найроби запрещено фотографировать, а еще в его честь назван столичный аэропорт. Я бы охотно купил такую футболку в магазине сувениров. Между первыми и вторыми выборами в Кении было стремно, постреливали – хорошо бы на футболке были следы крови или отпечаток шины полицейского джипа.

Также и портрет избранного второй раз с теми же 54% Ухуру Кениаты купил бы. Этот портрет висит сейчас в каждом магазине, в каждом баре, даже в прачечной.

Я бы купил палку, из тех, с которыми ходит местная охрана. Это базовое оружие кенийского мужчины – деревянная палка. В Малинди ею останавливают заезжающие на территорию белых тук-туки, а также указывают бичбоям, что они преступили границу частного пляжа.

Или отрезок арматуры, с которыми прогуливались вдоль пробки в окрестностях мятежной деревни масаев молодые парни в вязаных шапочках.

Купил бы декали для тук-туков: Captain Hazard, Diego Maradona, Jose Mourinho, Fela Kuti, особенно, конечно, Fela Kuti.

Желтый шлем местных мотокурьеров с выведенным сзади по трафарету номером мотоцикла – носят эти шлемы только пилоты, пассажиров защищают вязаные шапочки и бейсболки.

Кстати, и бейсболку особого местного фасона, напоминающую тыкву-горлянку – не видел такую нигде.

Интересно было бы пройтись летом по Москве в сандалиях масаев из покрышек – в лавках продаются только кожаные, украшенные бисером, в таких по коровьему дерьму не походишь.

Однотонный черный платок бы привез, просто черный платок, которым покрывают голову и плечи женщины в мусульманских районах страны. Туристам такое не предлагают, для них только все самое яркое, броское.

Сувенирную купюру в 50 шиллингов — самую мелкую — потертую, пропитанную как весьма удивительными, так и довольно банальными жидкостями, а также коктейлями из первых и вторых. В Кении не скажешь, что деньги не пахнут – пахнут не только деньги, но и кошельки и карманы, в которых они лежат.

Вот в такой сувенирный магазин я бы зашел с интересом и вышел с удовольствием.

Россия во многом похожа на Кению – только с пластиковыми пакетами у нас пока не доработали, хотя климат получше. Здесь, мне кажется, тоже нужен такой магазин, как альтернатива арбатским матрешкам и ушанкам. У нас можно было бы продавать памятные бутылки из-под шампанского, шлемы космонавтов, фото generic-ветеранов «Бессмертного полка», декали «Можем повторить», нашивки ЧОПов – «Скифъ», «Витязь», «Русич» – видеокамеры, с которыми ходят на оппозиционные митинги сотрудники центра «Э», футболки с портретом действующего (с конца прошлого тысячелетия) президента.

Хотя подождите.

Комментарии
0
Вы должны зарегистрироваться, чтобы оставить комментарий.

Забыли пароль?