Святочный рассказ о чудесах медицины

29 декабря 2017

У моего берлинского друга тяжелая и благородная работа – она патронесса, сопровождает больных, переводит, селит, помогает, поддерживает, утешает, живет с ними одной жизнью все время, пока те проходят испытания пусть и лучшей в мире, но медициной.

Я познакомилась с Аленой Троицкой, когда ездила с мамой на операцию шунтирования в Институт сердца в Берлин в 2009 году. А в этом году начал свою работу сайт о медицине в Берлине, который практически уничтожил недобросовестынх и нечистых на руку посредников, подвизавшихся на медицинской ниве бесконечно терпеливой Германии. На русской версии сайта можно найти все: рекомендации о том, какую клинику выбрать, какого врача (и какие же там отличные лица!), где поселиться, чем заняться. Есть даже раздел «Русскоязычный Берлин». У Алены, как у всякого профессионала, работы меньше не стало, наоборот, ее теперь в основном приглашают поработать с пациентами врачи клиник, а не фирмы-посредники. Алену знают почти все врачи клиник, указанных на сайте. Что до меня, то я без счету давала Аленин телефон знакомым и друзьям, просила ее о совете, консультации, часто – о скорой и стремительной помощи. Что лично для моего здоровья она сделала этим летом и где, я писала тут. Не было случая, чтобы она сказала “нет”, хотя я знаю, сколько у нее дел каждую секунду и в работе, и в жизни.

Накануне Рождества я опять обратилась к ней с вопросом. На этот раз я попросила ее рассказать о чудесах в работе. Я записала рассказ. Я не смогла расположить четыре маленькие истории по-редакторски хладнокровно в порядке возрастания, потому что не смогу вам сказать, какая из них потрясла меня больше.

***

“Был  у нас пациент, мальчик трех лет, родители привезли его в Берлин с диагнозом «опухоль головного мозга», поставленным в Москве. Врачи в Москве настаивали на операции.

Берлинские врачи, как всегда, скептически настроенные, спросили: «Делали ли какие-то дополнительные исследования?». Родители отвечали: “Нет, диагноз  поставили ещё три месяца назад.”

Родители начали бить тревогу, когда заметили, что ребёнок начал падать. Не терять сознание, а просто сидит на стуле, покачнулся и упал. Сначала решили, что это  осложнение после простуды с большой температурой, которое началось дней через 10, когда все уже благополучно о ней забыли. Сделали МРТ и получили страшный диагноз. Разные московские светила подтвердили его многократно по сделанному снимку и отговаривали куда-то ехать для дополнительной проверки, ибо это означало терять время. Предлагали химиотерапию, расписали уже и график.

В результате многих месяцев московских консультаций родители полностью были убеждены в диагнозе,  на 100% верили очень уважаемым врачам и беспрестанно пили успокоительные. Они лишь хотели сделать операцию в Берлине наиболее деликатно, если ещё успеют.

Я помогала им. В больнице мы записались было к онкологу, но нас отправили к отоларингологу. Мне было очень странно видеть, как врачи недоверчиво улыбаются и не особо нам потакают, и ссылаются на протокол и на “так положено”. Ребенка положили в ЛОР-отделение и назначили МРТ. “И только потом будет операция,” – сказали нам.

И нас, конечно, немножко удивляло, насколько все расслаблены. Мы же теряем время! А врачи не торопились и занимались не очень понятными делами: изучали аденоиды мальчика, уши,  опять назначили МРТ, которое у нас уже было.

Вот еще расскажу кстати: МРТ у нас должно было проходить под успокоительным, его дают детям, чтобы они слегка дремали во время исследования. Я была растрогана до слез тем, как врачи обращались с ребенком перед наркозом. (Родители расстроганы не были, они были сами как под наркозом после месяцев московских переживаний.) Поймите: это не первая процедура МРТ в клинике и не последняя, это середина рабочего дня. И тем не менее, когда ребёнка начали готовить ко сну, врачи сделали все, чтобы он уснул в хорошем настроении. Врачи смешили его, дурачились, шутили, как будто он был один пациент на весь госпиталь. Никто его не торопил, никто не говорил: “Так, мамаша, подержите-ка его”.

Я 20 лет живу в Германии и 10 лет патронирую больных, но все еще не могу не удивляться этой терпимости и дружелюбности. Она мне всегда кажется не входящей в протокол и не обязательной. Я любовалась, как врачи надували перчатку,  разрисовывали её, как они абсолютно успокоили и расслабили испуганного мальчика. Это было очень красиво; и даже мама его неожиданно расслабилась.

После МРТ нас вызвали и сообщили: всё, что врачи нам тут могут предложить – вырезать мальчику аденоиды. Можете не верить, но мы не были рады предложению, мы были шокированы: не за тем ролители ехали и не за это платили, грубо говоря.

Я всегда на стороне своих подопечных. Я начала даже говорить с врачом от своего лица и горячо доказывать, что нельзя терять время, что он просто издевается над родителями, что нужна срочная операция по извлечению опухоли и дальнейшая терапия. Врач посмотрел на меня и предложил: “Давайте я покажу вам все 200 снимков, которые рассматривал все это время с пристрастием, и вы покажете мне основание для операции.” Так ребенок же падал, говорю. “Такое случается, отек после простуды, там есть такое среднее ухо, но знаете, я не буду вам сейчас читать лекцию, идите-ка поучитесь в мединституте. Или может, вы всё-таки займётесь своим прямым делом и объясните родителям, что ребёнок абсолютно здоров?”

Ему удалили аденоиды, там же, тогда же. “Какие рекомендации?” – спросили родители, снова как во сне. Врач ответил буквально так: “Завтра нам обещают самый жаркий день в году, 34 градуса, хватайте-ка сына, покупайте билеты на поезд и езжайте-ка на пляж. И пусть купается и ныряет.”

Мы не хотели уходить из клиники, нам все казалось, что мы что-то забыли спросить. Или что нам вообще все это снится.

Через 20 минут мы были уже в кассах, купили билеты и все вместе  поехали на два прекрасных дня на море, в Росток в трех с половиной часах дороги от Берлина. Вышли из вагона – и сразу увидели песок белый, пароходы большущие, люди спокойные и здоровые, и мы среди них.

***

Был ещё такой удивительный случай. Один именитый человек, родственник другого именитого человека, должен был срочно приехать на сердечную операцию в Берлинский Центр Сердца. И вдруг немецкое посольство заартачилось. А надо понимать, логистика в германских клиниках сложная, и когда день операции назначен, его очень трудно сдвинуть. И этот день совсем скоро, через три дня.

Пришлось от отчаяния просчитывать математически, чем можно взять чиновников. В собранных в соответствии с требованиями врачей и властей документах не хватало документов об оплате, которая прошла, но центр её ещё не получил и формально консульство имело право сказать: “Пока мы её не увидим, визу не дадим”. Тогда я набрала всяких, связанных и не связанных с больным справок.  Я уже и у себя его поселила будто бы, и уже он будто мой двоюродный дедушка, и уже у него, оказывается, рождается внук в Берлине. Но главное, болен, и срочно надо оперировать!

Я просчитала, что позвоню послу Германии в далеком Казахстане самым ранним утром, как только он начнет работать, по Берлину часа в четыре утра. Я позвала на помощь подругу, и мы разговаривали с послом, как два следователя: один устаёт, другой его сменяет, потому что по моему сценарию мы должны были вместе лопотать не переставая о чём угодно, пока бы он не понял, что легче поставить штамп, обругать нас и пропустить пациента Hertz Centrum, чем слушать дальше. Он пытался вставлять что-то вроде “вы не позаботились”. А мы кричали: мы-то не позаботились, а он погибнет из-за этого, дуры мы дуры, и заново, и по кругу, у нас много текста было написано.

Мы и плакали, и заискивали, и смеялись, и перебивали друг друга. Думаю, посол был сильно удивлен: никто к нему так не обращался.До сих пор не понимаю, как мы до него дозвонились, и как он вообще снял трубку. Наша атака длилась почти час. Наверное, за такое надо наказывать, он наверняка потом работать не мог, настолько мы его выбили из колеи. Наверное, он потом отпуск взял.

А тому будущему пациенту Центра Сердца мы велели просто стоять в зале приема консульства, ничего не просить и иметь грустный вид. И точно: к нему вылетел разъяренный посол. Пациент потом нас спрашивал: “Что вы с ним делали? Обзывали его? Он кричал: “Если б я этих двух дур увидел, я бы их голыми руками задушил”.

Это была одноразовая акция. Я знаю, второй раз у меня в жизни так не получится, но ситуация была патовая, и мы ее решили: визу дали.

А теперь представьте: человек пролетел всю Европу и пол-Азии, заплатил за грядущую операцию около 40 тысяч евро, ему, конечно, страшно, – но он принял решение. А немцы ему говорят: будем вас сначала обследовать. Пусть небольшие, но это дополнительные деньги, и ему, конечно, кажется, что из него их вытряхивают. Врач же его убеждает: нет, нет, у нас такой протокол, это обязательно, считайте, что это в рамках приготовления к операции. Он упирается и настаивает: “Я же согласен на операцию, вот откроете и на месте всё посмотрите.”

Но они-таки его обследовали, и наверное, целый день, да еще наутро добавили еще одну МРТ. А потом говорят:

– Вы не наш пациент.

– Я ваш, я хочу.

– Нет, сердце у вас слабенькое, но оно ещё лет 20 поработает. Превентивной починки мы не делаем, врать не будем. Деньги забирайте и уходите.

Конечно, он тоже так сразу уехать не мог. Мы с ним стали искать причину, и довольно быстро сузили круг поисков до невралгии либо ортопедии. И действительно: у него зажимался шейный позвонок. Началось так: человек сидел в кресле, резко поднял голову, чтобы  посмотреть наверх – и потерял сознание. Ну и решил, что это сердце остановилось. А самое парадоксальное, что когда ты именитый, то тебе  же все поддакивают. Абсолютно все. Даже врачи.

***

Как сказал один доктор, “врач идёт по канату между этикой и монетикой”. Если свалился в монетику, то будет говорит человеку, что тот очень болен, но в хороших, понятно, руках.

Еще одна история начиналась вполне трагически. Так всегда, когда стоит плохой диагноз. К тому же пациент лечился не в Берлине, где я всех знаю.

К тому же то была полукриминальная история. Она началась с того, что пациент, назовем его Сергей,  отправился в Дюссельдорф с помощью фирмы-посредника. Я знаю ту фирму, потому что специалистов, как я, фирмы-посредники часто зовут работать. Я также знаю, от каких надо держаться подальше.  К сожалению, фирма была из их числа и Сергея к моему появлению уже вовсю обижала.

Ему оставалось совсем немного месяцев жизни, и он попал в лапы к людям, для которых главное было успеть стрясти с него деньги. Если же он пытался противодействовать, ему угрожали, внезапно являясь к нему в палату.

Конечно, не очень хотелось принимать в истории участие по всем указанным причинам, но друзья друзей – мои друзья. С друзей я денег не беру; мои дети оставались одни в Берлине, и младшая была совсем маленькая. Решение, как вписаться в картину, надо было найти буквально наутро.

Я летела в Дюссельдорф на самолёте и обдумывала операцию. Главным было вызволить очень больного человека (как мне его описали), из лап агрессивных посредников. Я совсем не знала, как быть, и пришлось со страху включить какую-то советскую, остапбендеровскую манеру. И я придумала.

Я не хотела ссориться и говорить, какие они негодяи; я их благодарила «за спасение своего двоюродного брата». И что «я-то не смогла бы помочь, я же не профессионал, а они-то ах какие молодцы.»

С этой легендой я вошла в палату – и увидела очень кроткого человека, который к тому времепни не ел уже три недели. Людям после двух недель есть уже и не хочется, их подкармливают капельницами, но они спокойные и светятся; да они просто выходят на какой-то другой уровень жизни. Я пыталась при Сергее даже кофе не пить, я пыталась конфетами не шуршать. Я вообще решила с ним вместе голодать. Я всегда стараюсь быть в одном статусе со своими пациентами, например, если с утра надо быть голодным, я тоже не ем. Чтобы не придумывать, что я сострадаю, а чтобы так и было.

Я была просто поражена: Сергей был таким джентльменом! Мало кто был таким джентльменом со мной в то время и в жизни, и на работе. Не когда “джентльмен на 10 минут”, а все время, сколько я рядом с ним находилась. И разговоры, которые мы вели, несмотря на его страшный диагноз – это был просто высший пилотаж, а не разговоры.

Главным оставалось уберечь его от фирмы-агрессора. Сергей очень не хотел конфликтов с ними. А они требовали еще и еще денег, обзывали его, угрожали. Говорили, что у них связи с профессором и что если пациент не будет круглыми сутками оплачивать услуги фирмы-посредника, его выкинут из больницы, и он буквально погибнет на улице.

И поэтому, в ожидании дамы из фирмы, Сергей очень просил меня выглядеть максимально счастливой. Когда она появилась, я кинулась к ней и стала ее так целовать, что она бедная аж испугалась: “Вы нас спасли! А я-то в Берлине, и у меня семья, и я вообще ничего в этом не понимаю. Спасибо вам большое! Кто ваш начальник? Бегите к нему! Скажите ему большое спасибо! Я всё бросила! приехала! Теперь мы кое-как справимся, и будем к вам обращаться, но сейчас здесь с ним точно должна  быть я, потому что меня все родственники забодали, почему я не тут! только поэтому!”

После этого она ушла, пятясь и пуча глаза.

А потом началась чудесная медицинская часть, хотя процедуры были неприятные, а обследования тяжелые. Я сдружилась с “тем самым” профессором так, что мы с ним уже говорили про его жизнь, семью и фильмы, которые он любит. А когда я пыталась ввернуть про Сережу, даже в личной беседе, он всегда говорил “всё будет нормально, и сейчас всё хорошо”.

– Но у нас же ужасная запущенная онкология!

– Её нет, – отвечал мне профессор.

– Как же нет? Он уже три недели ничего не ест.

– Потому что мы хотим его вылечить.

– В смысле мы его лечим.

– Нет, мы его вылечим.

То была мучительная история, но Сергея вылечили. Запретили пить алкоголь и назачили принимать одну волшебную таблетку до конца жизни.

Когда я это Сереже переводила, он деликатно слушал. А когда профессор ушел, он сказал мне: мы не будем лекарство на полгода покупать, я же знаю, что мне остался месяц.

Страх, знаете, это великая сила и самый большой помощник программирования людей.

Я позвала профессора снова. Он сказал пациенту: “Я должен быть спокоен за вас; надо взять лекарств хотя бы на полгода, чтобы у вас был простор для манёвра, вам же их пить всю жизнь. Вы мне сделаете большой подарок, если купите столько, сколько я сказал.”

Сережа сопротивлялся изо всех сил идее грядущей долгой жизни. Не верил, что можно провезти столько медикаментов через границу, не верил, что имеет право проносить через обе таможни лекарства. И даже говорил, что оно в сумку не вместится. Купим сумку, возьмем справку, а лекарство ваше – не наркотик, твердила я, как заведенная.

Кроме того, Сережа совсем не хотел, чтобы в аэропорту нас встретили те же злобные, опасные, криминальные люди из фирмы-посредника. Чтобы его успокоить, я ещё раз позвонила им, поблагодарила и порыдала на тему “вы же помните, в каком он состоянии, он ещё вернётся в клинику, и я его привезу только к вам”. Это было 7 лет назад, и с тех пор я слышала лишь отголоски его весёлых приключений в Москве. Жив-здоров. Работает. Отдыхает. Любит жизнь.

***

Еще одна история, погрустнее – о женщине, которая серьезно повлияла на мои взгляды и жизнь, я это поняла, когда её потеряла. Мы в течение нескольких месяцев были связаны: берлинская фирма позвала меня её патронировать. Я всегда стараюсь держать дистанцию, но это невозможно, когда вы всегда вместе, и тебе больно  вместе с пациентом, и ты всё о нём уже знаешь. Той женщине, Анне, было 38 лет. С ней приехал в Берлин ее муж лет на 10 моложе,  у них полтора года как родился сын. Доброкачественный полип после родов обратился в злокачественный, возникла опухоль. Друзья-коллеги, а она была врачом, обследовали ее на родине и сказали: ну мать, мы же все циники, готовься, ничего не сделать, она агрессивная. Осталась пара-тройка месяцев.

Семья копила на квартиру, но решила потратить все, чтобы знать: мы сделали все, что могли. Для врачей, которые яснее других пациентов понимают перспективы, я считаю, это особая сила духа – побороться.

Анна была отличницей во всём и всегда, в медицине о такой выпускнице медвуза мечтал бы любой руководитель. В 34 года она уже стала профессором-невропатологом, читала лекции, была любима студентами. Она и в Берлине, зная, что дни ее сочтены, находила силы давать профессиональные советы не только мне, но и моим друзьям, и моим подопечным, которым нужна была помощь.

С чудесами я уже сталкивалась в своей работе, поэтому приходится в них верить. У Анны была поразительная интуиция, на уровне предвидения и чуда. Например, она консультировала по телефону свою давнюю пациентку, которая собиралась оперироваться в Голландии, девочка слепла. И вдруг врывается ко мне и просит срочно позвонить. И кричит в трубку: “Не делайте операцию, я поняла: это паразит, я знаю где он и знаю, что с ним делать!”

Сейчас, если у моих пациентов какой-то сложный медицинский случай, я жалею, что нет Ани, я привыкла спрашивать ее мнение.

… Когда обнаружили опухоль,  она сначала поехала в Израиль, где ее проверяли подробнейше и долго, только чтобы сказать в конце “ничего не сделать”. С оставшимися небольшими деньгами она приехала в Берлин. Время тоже было потеряно, целый месяц. Но у меня был волшебный друг-хирург, он сейчас уже ушёл на пенсию, некто профессор Эллинг. (Если бы он вдруг запел – его бы никто не отличил от Сергея Мазаева, так он был на него похож.) Он посмотрел бумаги Анны, все понял, и чтобы отвлечь пациентку, спросил: чем вы занимаетесь? Та ответила: «Мы с вами коллеги, и если вы меня прооперируете, вы дадите мне небольшой шанс оттянуть неизбежное.” Конечно, прооперирую, ответил он.

И начались мучительное лечение, осложнение после операции, ещё осложнение, еще операция. Оперировали только профессора, а денег совсем не оставалось.

Профессор Эллинг сказал: “Следующая операция не имеет смысла, если мы сейчас не начнём химию, и прямо здесь.”

– Доктор мы не начнём; выпишите мне лекарства, и я попытаюсь получить их на родине.

– Да нет же, мы потеряем время!

Мы вынудили Анну признаться, что вопрос в деньгах. И в ее последний день в клинике профессор пришёл будто бы прощаться и уже выписывать ее. И произнес буквально: “Я договорился со своими коллегами, мы обсуждали, что мы с ними можем для вас сделать.”

Врачи Берлина ради пациентки профессора сделали все, что смогли. Один сделал операцию бесплатно, другой проводил в свободное время облучение и химиотерапию, третий нашел фонд, который оплатил ее пребывание в клинике. Они сказали Анне: вы не думайте, это не из жалости, это дань большого уважения вам, нашей коллеге, которая настолько достойно себя ведёт перед лицом неизбежного, что мы почтем за честь поучаствовать в вашем лечении.

Врачи Берлина продлили ее жизнь на полтора года.”

 

Комментарии
0

Забыли пароль?